ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Джонатан усмехнулся. Прикормить бывшего раба несложно и не накладно. Особенно дворового работягу, что и не знает о существовании другой еды, кроме каши, хлеба и рабского кофе. А дать ему ещё мяса и молока — то и готово. Он твой с потрохами. Вон эта пятерка безымянная лопает и крутится при деле. Один уже за Сэмми хвостом бегает, остальных Мамми жучит, посмотрим, что вырастет. Глядишь, к осени и имена получат. Дворняжки, щенки. А из одного хороший цепняк может получиться. Но с этим теперь надо поаккуратнее.

Шум угоняемого стада затихал, и Джонатан опустил голову на подушку. Часок он ещё поспит. Наверняка Фредди встал проверить парней. Но Фредди достаточно умел и опытен, чтобы не показаться им на глаза. Пусть парни думают, что на полном доверии. Здесь это должно сработать. Засыпая, Джонатан прислушался и удовлетворённо ухмыльнулся, когда за стеной упали на пол сапоги и скрипнула койка Фредди. Эх, не с кем было поспорить, хороший куш сорвался.

Серый свет постепенно светлел, наливался золотом. Просыпались птицы. Скоро Дилли и Молли побегут к коровам, а Мамми встанет принять удой… И начнётся новый день, суматошный и размеренный сразу, как все дни в имении.

Женя вертела в руках тенниску Эркина. Так-то она всё зашила, но это ненадёжно. После стирки ткань подсела, тенниска даже на глаз стала мала. Она и раньше на нём в обтяжку сидела, а теперь… Ну, влезть в неё он влезет, но первое же резкое движение, и всё поползёт. Нет, надо будет ему сказать, что её теперь только как майку для тепла поддевать. Но он маек не носит. Ну, тогда для дома оставить, чтоб не сидел полуголым.

Женя вошла в кладовку. Куда он всё засунул? А, вон его узел. Она вложила тенниску, убрала на место. Да, теперь, если не знаешь, то ни за что не догадаешься, что здесь кто-то жил. Даже — она грустно улыбнулась — даже запаха не осталось. Господи, три месяца. И не напишешь ему — уехал, даже не зная толком, куда. А написала бы? Читать же он не умеет. И кого он может попросить прочитать такое письмо? Три месяца. Если всё будет в порядке. Будем надеяться, что место достаточно глухое, что там его никто… не потревожит. Что ей ещё остаётся, кроме надежды?

— Мам, ты где?

Женя обернулась.

— Здесь я. Ты что, нагулялась?

— Нуу, — Алиса подошла и ткнулась лбом ей в бок. — Там жарко. И скучно.

— Ну ладно. Тогда поможешь мне.

— Ага, — вздохнула Алиса.

Женя вывела Алису из кладовки, закрыла дверь и накинула крючок.

— Давай мы с тобой чего-нибудь испечём.

— Давай, — охотно согласилась Алиса.

Женя болтала с Алисой, хлопотала по хозяйству. Всё как обычно, как год назад. Будто и не было ничего, будто всё ей только приснилось. Даже Алиска уже не спрашивает о нём. Первые дни всё теребила её вопросом.

— А он вернётся?

А что ей ответить? Сама не знает. Странно, что Алиска так скучает по Эркину. Хотя что тут странного? Он добрый, заботливый, ей всё спускал, ни в чём не перечил… Ну, он вообще такой. И с нею самой разве он спорил о чём? Как он сказал: «Будет так, как ты хочешь». И только и старался её желание угадать. Господи, что бы ни было, как бы ни было, лишь бы выжил… Да, как уехал он, опять у неё морока с водой, с дровами… Так разве в этом дело? А когда он неделю горел в жару, пластом лежал, разве ей тогда было что-то трудно? Разве ей деньги его нужны? Это он, чудак, ёжик колючий, всё переживает, что съедает больше, чем приносит, а как ему объяснить, что ей приятно тратить на него деньги? Разве в труд ей, что она все его носки перебрала, выстирала заново, зашила, набила ему кроссовки бумагой, чтоб не ссохлись? Это не труд, а радость.

Пирожки получились очень вкусные. Алиса была в восторге. Женя смеялась над её гримасами, когда она сразу и, обжигаясь, хотела выплюнуть горячий кусок, и не могла с ним расстаться.

Алиса честно старалась развеселить Женю и так разошлась, что Женя с трудом уложила её. После отъезда Эркина вторая чашка чая стала молчаливой и очень грустной. Смешно, но первые дни она допоздна не запирала двери, будто он в городе и вот-вот придёт. Но, видно, и в самом деле, он далеко уехал.

Женя постелила себе и легла, закрыла глаза. Надо спать, завтра с утра на работу. Надо заставить себя заснуть. А перед сном думать о чём-то хорошем, чтобы сны были приятными. Хотя бы… хотя бы… всё хорошее обязательно кончается плохо. Как Эркин сказал как-то? «Только я голову подниму, так меня по затылку тюкнут». Но ведь было… что было? А он и был, Эркин, её единственный… У неё только и есть, что Алиса и он. Всё, что было — ничего не осталось. И сейчас, что есть… Нет, нельзя так распускать себя. Ведь это становится заметным. Вчера доктор Айзек остановил её на улице.

— Добрый день, Женечка. Как ваши дела?

Она растерялась: такими понимающими были глаза доктора.

— Добрый день, доктор. Спасибо, всё хорошо.

— Так ли, Женечка? Как дочка? Надеюсь, здорова?

— Да, спасибо, она здорова.

— Женечка, поверьте мне, всё поправимо.

— Всё ли, доктор? — вырвалось у неё.

— Пока человек жив, всё, — убеждённо ответил доктор.

— Пока жив, — повторила она за ним и вздохнула.

Что знает доктор? Откуда он знает? Как догадался? Ну, хорошо, доктор неопасен. Она так убеждала в этом Эркина, что сама поверила. Но догадался доктор, догадаются, могут догадаться и другие. А это уже опасно. Значит, опять. Стиснуть зубы, надеть улыбку и вперёд.

— У меня всё в порядке, и попрошу без фамильярностей!

И только так. Как тогда. Как она вышла от Хэмфри, гордо вскинув голову, так и не опускала её. И его месть её не трогала. И единственный раз страх шевельнулся в ней, когда ей показали новорождённую и она вдруг увидела лицо Хэмфри. Это длилось мгновение, в следующую секунду сходство бесследно исчезло. И больше она уже, как ни вглядывалась, не могла отыскать в лице дочери ненавистные черты, но тогда, в первое мгновение… словно сам Хэмфри вошёл в палату и нагло ухмыльнулся ей в лицо. «Вот он я. Думала сбежать? Я теперь — ты и всегда буду с тобой. От меня не уйдёшь». Нет, это ей почудилось в зыбком неверном свете зимнего пасмурного дня. Потому что Алиса закричала, жалко кривя маленький беспомощный рот. И наваждение кончилось. Ведь и мама была светло-русой, почти блондинкой. И отец… нет, отца она помнит совершенно седым. Но глаза у него были… наверное, тёмные. В кого-то же она сама темноглазая. Но всё равно. Значит, Алиса в мамину родню. И ничего, ничего от Хэмфри Говарда в ней не было и нет. Она сама так решила. Что Хэмфри Спенсера Говарда не было. И не осталось от него ничего.

Женя повернулась набок и плотнее укуталась в одеяло. У неё есть её Алиса. И был Эркин. И есть Эркин. И всё остальное… не нужно ей ничего остального. Этого хватит с лихвой. Не у всякой миллионерши есть такое богатство. Алиса скучает по Эркину. Любит его. И он… он же балует Алису именно от любви. И сердится, когда она шлёпает Алису. Другое дело, что его недовольство только она замечает.

Нет, надо спать. Всё будет хорошо. Тогда она прощалась с ним навсегда. Он был рабом. Им не суждено было встретиться. Совершилось чудо. А сейчас… он уехал на заработки. И вернётся. И, в конце концов, три месяца не такой уж большой срок. С войны ждали годами. Она ждала шесть лет. И они встретились. Что же может помешать им теперь? Надо спать, чтобы хватило сил ждать, жить… надо спать…

ТЕТРАДЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Солнце стояло над головой. Бычки уже улеглись на дневку, и Эркин с Андреем смогли перевести дух и оглядеться. Суматоха первых дней, когда они и животные не понимали друг друга и всё шло как-то наперекосяк, осталась позади. Постепенно всё утряслось. Дни стали размеренными и одинаковыми.

Эркин оглядел ещё раз улёгшихся на жвачку бычков и махнул Андрею. Теперь у них есть время передохнуть.

— Домой? — подъехал Андрей.

— Езжай. Я следом.

Андрей кивнул, шевельнул поводом, и Бобби взял с места в галоп. Эркин посмотрел им вслед. А ничего, хорошо держится. Первая неделя им, конечно, солоно досталась. Да и тяжело двоим с таким стадом. Не ели, не спали толком. Зато как утряслось всё, так пошла не жизнь, а… Андрей говорит: «лафа». Пусть будет лафа. И разлюли-малина. Эркин спешился, набросил поводья на переднюю луку, чтоб не запутались, и хлопнул Принца по шее. Тот фыркнул и отошёл, пощипывая траву.

109
{"b":"265607","o":1}